Ты мне нужен

[Ken Dietrich]

Широкоплечий мужчина в просторной потертой куртке неуклюже выбрался из такси.

– Спасибо тебе, что подкинул, – обратился он к молодому таксисту, протягивая небрежно сложенные деньги – несколько помятых купюр, точно по счетчику.

– Пожалуйста, – сказал таксист, тут же поворачивая ключ и запуская двигатель.

Желтая машина помчалось по улице, а мужчина еще некоторое время стоял, оглядываясь по сторонам, словно бы не узнавая улицу и дом, куда его привез такой разговорчивый сначала и такой немногословный, когда получил деньги, водитель.

Кен Дитрих все еще не мог привыкнуть к тому, что он наконец-то вернулся в Варшаву, что он наконец дома и теперь ему никуда не надо спешить, не надо выполнять ничьи приказы, ни с кем не придется делить командирскую власть, а можно жить так, как захочется. Он расстегнул кнопку на рукаве своей кожанки и долго смотрел на циферблат крупных командирских часов, они смотрелись миниатюрными на мощном запястье левой руки. Фосфоресцирующие стрелки показывали, что уже наступила четверть первого ночи.

В домах еще кое-где светились окна. Там, в тепле, шла жизнь. Наверное, кто-то пил чай, кто-то смотрел телевизор. В общем, люди жили так, как им хотелось, во всяком случае, если что у них и не складывалось, то исключительно по их же вине. А вот его жизнь, жизнь Кена Дитриха, после того, как его рапорт был удовлетворен и он получил командировку, казалось ему, нашла свой смысл. Даже не сам смысл, а так случилось, что человек шел, шел, временами бежал, спешил, спотыкаясь по накатанной другими колее, а сейчас вдруг, словно поезд или сумасшедший трамвай, соскочил с рельсов и не знает, куда дальше двигаться. Мало того, что не знает, но еще и не может. Ведь провода, питавшие его энергией, оборвались.

– Да, время позднее, – пробурчал Кен Дитрих, приподнял ворот куртки, запрокинул голову, взглянул в темное ночное небо, из которого на него сыпал холодный, однообразный, надоедливый дождь. – Ну и погода! – сказал сам себе мужчина и потер небритую щеку. – В такую погоду хороший хозяин собаку во двор не выгонит!

Улыбка появилась на его лице. Улыбка эта казалась немного растерянной, такой, какая бывает на лицах, выброшенных из жизни людей. А затем мужчина посмотрел на окна своей двухкомнатной квартиры. Два окна выходили на улицу. Они оба были темны.

«Ну естественно, откуда в квартире быть свету? Там же никого, я один».

– Ладно, ладно, – проговорил он.

В последнее время Дитрих любил разговаривать сам с собой. Он даже иногда ловил себя на этом и тут же запрещал себе такие разговоры.

«Наверное, я стал старым, ведь такого я за собой никогда раньше не замечал. А поговорить было о чем… И только сейчас, после того что я пережил во время службы в армии, я начал задавать себе вопросы, начал общаться сам с собой. Да, это наверное, старость… Она же измеряется не годами, а состоянием души, мозга…»

Но старым этого сильного, широкоплечего мужчину мог назвать только сумасшедший. Прапорщик Дитрих, командир десантно-штурмового батальона в отставке, человек, награжденный орденом, солдат с неукротимым нравом, был еще настолько силен и крепок, что мог дать вперед двадцать очков форы любому молодому – и выиграть.

Ночь в одиночестве и завтра бесцельный день.., и послезавтра..', если только ничего не случится. Но что может случиться в жизни, которая позаботилась расписать наперед не только года, но и столетия!

К такому образу жизни прапорщик Дитрих не привык и привыкать не собирался.

«Ну, ничего, ничего, – успокаивал он сам себя, – пройдет немного времени, все образуется, все станет на свои места. Жизнь войдет в свою колею, так же, как патрон входит в патронник».

Это сравнение ему понравилось. Он вытащил из кармана пачку сигарет и только сейчас заметил, что в пачке осталось всего лишь две штуки. Наверное, нужно надо купить новую, ведь идти в гости с двумя сигарами, как то не очень то этично.

"Это плохо, – поморщился Кен. – очень плохо. Ночью же он непременно захочет курить. Но ничего страшного, повсюду у него полные пепельницы окурков. И если уж станет невмоготу, до утра как-нибудь потерпит. Не впервой. Выпотрошит несколько окурков, скрутит самокрутку. А комплексы для интеллигентных.

Главное не форма, а суть".

Он вытряхнул из пачки сигарету, зажал в неплотно сведенный кулак, оставив на дожде только фильтр и прикурил на ветру, истратив лишь одну спичку. Зажигалки бывший прапорщик не любил и всегда пользовался только спичками.

«Вот и хорошо, – он жадно затянулся, любуясь огоньком сигареты, ровно тлевшем в кулаке. Но что „хорошо“ – он сам не знал. – Ладно, пойду домой».

В кармане куртки лежала связка ключей, половина из которых уже стала ненужным металлоломом, ими можно было открыть только двери прошлого, а никак не будущего. Из них всего два на сегодняшний момент имели в жизни Дитриха хоть какое-то значение. Один ключ открывал дверь в общий с соседями коридор, а второй – замок его квартиры, в которой почти ничего не было. Точнее, вещи были, но большей частью старое, ненужное барахло, давным-давно приобретшее такой вид, что даже никакая комиссионка или благотворительный фонд эти вещи не приняли бы. Но это ничуть не смущало Дитриха. Он знал, пройдет время и появится в его двухкомнатной квартире нормальная мебель и будет он жить так, как живут сейчас все. Нет, так как живут все, он никогда не будет. Ведь он не первый попавшийся человек из толпы, и никогда он, Кен Дитрих, комбат десантно-штурмового батальона, не сможет жить так, как живут все, как живут жители его огромного дома. Так не было и так не будет.

Дитрих, никуда не спеша, побрел к подъезду, жадно затягиваясь табачным дымом и бормоча себе под нос ругательства – на надоедливый нескончаемый дождь, на пронзительный, свистящий ветер.

Он добрел до подъезда, дверь со скрипом отворилась, и на него сразу же дохнуло теплом, подгоревшей картошкой и еще черт знает чем – словом, человеческим жильем. А запах человеческого жилья соткан из тысяч, а может, и миллионов всевозможных ароматов, порой невыносимо омерзительных, от которых хочется хотя бы отвернуться и задержать дыхание, пока не доберешься до своей квартиры или сильно зажать ноздри пальцами.

Квартира Кена располагалась на шестом этаже. Лифт из-за позднего времени уже не работал, но это ничуть не расстроило отставного прапорщика. В гулком подъезде слышались бряканье гитары, приправленные матом пьяные разговоры, визг, хохот, запах сладковатого дыма.

«Опять молодежь ночами не спит, гуляет», – безо всякой злости подумал отставной майор, не спеша поднимаясь по ступенькам. Стоило докурить предпоследнюю сигарету с удовольствием, без спешки.

Где-то на третьем этаже горела одна единственная лампочка, но ее тусклый свет почти не проникал на площадку второго, где расположилась молодежь – человек шесть, сидевших на подоконнике и на ступеньках. Он подошел к ним, но никто из сидящих на ступеньках даже не соизволил подняться, не соизволил подвинуться, чтобы пропустить законного жильца к его квартире.

– Что это, молодежь, вы так неуважительны ко мне, а? – негромко, сипловатым баском спросил Кен.

Лицо его оставалось непроницаемо спокойным.

– А тебе чего надо?

– Да я домой иду.

– Ну и иди, – послышалось снизу.

Отставной прапорщик посмотрел на парня, сидевшего у его ног с сигаретой в руке.

– Задницу от ступеньки оторви.

– Пошел ты!

– Слушай, свали отсюда, – сказал Дитрих негромко, но абсолютно четко.

– Чего? Чего? – почти просвистел парень, тискавший девицу на широком подоконнике.

Дальше Кен говорить не стал. Он опустился, приподнял за плечи семнадцатилетнего парня, сидевшего у его ног, приподнял легко – так, как крестьянин поднимает полмешка картошки.

Парень явно не ожидал подобного, и у него от неожиданности перехватило дыхание. Он что-то хотел выкрикнуть, выругаться матом, но вместо этого из горла вырвалось лишь сипение, похожее на звук, издаваемый пробитым колесом.

– Тебе мама в детстве говорила, уступай дорогу старшему, значит, уступай, – бормотал Кен, делая шаг вперед сразу через две ступеньки, ему так не хотелось связываться с наглыми недоростками.

– Эй, стой, козел! – раздалось у него за спиной.

Дитрих остановился. На фоне подъездного окна вырос силуэт широкоплечего парня. С такими плечами невозможно не верить в свою непобедимость.

– Ты на меня, что ли, так сказал?

– На тебя, козел.

– За козла ответить придется или извиниться. Думаю, ты ошибся в темноте.

– Посмотрим, кто еще отвечать сможет.

– Пожалеешь.

– Себя пожалей.

Парень судорожно извлек из кармана куртки кастет. Кен уловил это движение, но остался стоять спокойно, ожидая, что же произойдет дальше.

– Козел, ты что здесь ходишь? – повторил парень, выбрасывая вперед правую руку с тяжелым свинцовым кастетом. Он был уверен в том, что собьет своего противника с ног с первого удара.
Но рука, вытянувшись во всю длину, замерла в воздухе буквально в каких-то двух – трех сантиметрах от подбородка Дитриха.

Он перехватил парню запястье.

– Слушай, может ты извинишься? – сжимая своими пальцами запястье руки, словно тиски сжали заготовку, спокойно и уверенно произнес отставной прапорщик. – А не то, жалко ж тебя!

– Отпусти руку, козел! Отпусти! – просипел парень и попытался дернуться.

Но поляк сжимал запястье парня все сильнее и сильнее. От сильнейшей боли тот взвизгнул и принялся медленно оседать, все еще судорожно пытаясь вырвать свою руку с кастетом.

– Так может, все-таки извинишься? Я не люблю, когда со мной так разговаривают.

– Аааа! Козел!

– Подумай.

– На хрен!

– Сам ты козел.

Может быть, поляку и не стоило все это затевать, не стоило поучать молодежь и тогда все обошлось бы относительно тихо и мирно, оставив в душе лишь противный, неприятный осадок, которому и продержаться-то – не дольше утра, не дольше первой утренней чашки чая. Но не таким человеком был Кен. Он даже старшим по званию и старшим по должности никогда не спускал вольного обращения с собой, он просто не терпел, когда им помыкали и считали его дерьмом, а не настоящим мужчиной.

Тот, которого поляк убрал со ступенек, закричал и бросился на Дитриха, ударив его головой в живот. Кену пришлось отпустить запястье длинноволосого. И тут сверху загрохотали башмаки, и на Бориса Дитриха свалились еще четверо здоровенных парней, сидевших на площадке третьего этажа. Они слышали весь разговор и выжидали, чем все кончится, собираясь вмешаться лишь в критический момент. И, по их мнению, критический момент наступил.

Их вмешательство было необходимо.

Кена сбили с ног. Драться на тесной лестничной площадке, в полумраке, на заплеванных каменных ступенях было крайне неудобно. Но ничего не оставалось, у комбата выбора не было. Рявкнув так, словно перед ним был настоящий противник, с которым он обязан потягаться силой по-настоящему, и принял бой с количественно превосходящим соперником.

Он заламывал руки, перебрасывал парней через себя, выкручивал им запястья, наносил удары руками и ногами, сам уворачивался от ударов. А когда увернуться не удавалось, он просто не чувствовал боли, войдя в раж. Так уже случалось не раз – в настоящем бою, когда некогда думать о ранах, если еще можешь стоять на ногах.

А парни словно озверели. Ведь как так, какой-то один мужик в потертой куртке, а их шестеро здоровых лбов, и он им грубит, не покоряется их воле! Ничего не остается, как проучить нахала и показать ему его место, заставить умыться кровью, заставить лизать ботинки. Но парни явно не рассчитали своих сил. Соперник попался серьезный, это они поняли буквально секунд через двадцать, когда захрустели кости и когда две челюсти были сломаны сокрушительными ударами, когда уже были сломаны ребра и ступеньки лестницы залила скользкая кровь.

Один из парней, выхватил из кармана нож, нажав кнопку, выдвинул сверкающее лезвие и бросился на комбата, стоявшего на несколько ступенек ниже его. Пацан целил точно в горло. И, возможно, если бы не феноменальная реакция реслера ввА, то лезвие ножа и вошло бы точно в горло, чуть выше яремной впадины. Но кен успел отклониться, а затем ребром ладони ударил парня по предплечью и только после этого, когда нападавший потерял равновесие, нога Дитриха вошла ему в пах.

Парень ойкнул, словно с разгону наткнулся на невидимую преграду. Его зад подлетел в воздух, и он упал лицом вниз, а затем кубарем покатился по ступенькам. Но это был лишь один из нападавших. Остальные же наседали, норовя сбить комбата с ног, а уж потом, когда он окажется на полу, дотоптать его, домесить ногами.

Они цеплялись за него, тянулись к его шее, норовили ударить. Один из парней даже попробовал укусить Дитриха за ногу, но колено поляка пресекло эту попытку, выбив передние зубы слишком шустрому хулигану.

Драка вышла жестокой: с криками, матами, стонами, хрипами, с визгом девиц и рычанием Кена. Он дрался так, как привык это делать, так, как дрался с душманами на Ближнем Востоке, так, как делал это в и здесь во время службы. В общем, по-настоящему, но, может быть, чуть-чуть не во всю силу – убивать он никого не хотел. Он крушил направо и налево, уходил от ударов, сам успевая наносить их, перепрыгивал через ступеньки, через перила, переступал через стонущих и воющих, сбитых с ног парней. Но еще не ругался матом, еще не наступил тот момент, когда Кен начинал стервенеть и уже ничего не видел перед собой.

В руке одного из парней появилась бутылка:

– Я тебя, скотина, сейчас урою! – закричал парень и занес руку для удара.

– Попробуй, попробуй, – рявкнул Дитрих, делая шаг вправо, затем влево.

Парень с бутылкой бросился на комбата и только чудо спасло Кена от сокрушительного удара по голове – какой-то сантиметр, а может и несколько миллиметров. Но в драке ведь успех всегда на стороне того, кто обладает более тонкой реакцией, более расчетлив. Естественно, искушенный в боях и всевозможных драках, командир десантного батальона был в намного лучшей форме, чем его соперники. Бутылка ударилась о стену как раз в то самое место, к которому еще секунду назад прижимался затылок поляка. Посыпалось стекло. В руке парня осталось горлышко с длинным, угловатым, как клинок кинжала, зеленым куском стекла.

– Коли его, Милош!

– Коли! Режь эту суку!

– Убей падлу, убей! – послышался вой сверху.

– Попробуй, МИЛОШ! – рявкнул поляк, перехватывая руку, привычно, так, как он показывал на занятиях своим подчиненным простейшие приемы рукопашного боя.

– Бля…

– Я предупреждал.

Послышался противный хруст выворачиваемого сустава, и правая рука с вывихнутыми суставами и порванными связками плетью повисла в воздухе. Горлышко бутылки со звоном упало на ступеньки и, подпрыгивая, но не разбиваясь, покатилось вниз – в кромешную темноту.

– Ну, кто еще хочет попробовать?

– Достал…

– Есть желающие?

Четверо нападавших уже корчились в крови, ползали по ступенькам. Двое стояли на лестнице уже избитые. Но отступать им было уже некуда. Можно, конечно, побежать наверх, но ведь там, на площадке, стояли девицы и пронзительно кричали, подзадоривая:

– Убейте, убейте, суку!

«Вот, гавнючки, орут, как будто их насилуют», – подумал командир десантного батальона, вернее, теперь уже отставной прапорщик, а никакой не командир.

Парни мешкали, понимая, что если они вновь бросятся на этого странного широкоплечего мужика, то, скорее всего, он им так же, как и их друзьям, поломает челюсти, повыворачивает руки, и им придется захлебываться кровью, стонать и корчиться на бетонных ступеньках, с трудом находя в себе силы подняться на ноги.

– Так что, бойцы, может, попробуете? – глядя на двух стоящих парней, негромко сказал Кен.

Но среди стонов, воя и визга девиц парни услышали его слова.

– Может, мужик, не надо, а? Мы не хотели, извини… Разойдемся?

– Не хотели? – словно не веря услышанному, комбат медленно, переступая через ступеньки, стал подниматься наверх.

– Мужик? А, мужик?

– А если бы здесь оказался не я, а возвращался бы какой-нибудь мой сосед с ночной смены или шел на смену, вы бы и у него прощения просили?

– Мужик, ты чего?

– А ну, лежать! На землю! – Кен Дитрих рявкнул так громко, словно он был на плацу или на полигоне, а перед ним стояли не уличные хулиганы, а рядовые и сержанты его батальона.

– Сейчас, сейчас….

– Я сказал – лежать! – повторил комбат и увидел, как медленно начали подгибаться колени парней, они опустились вначале на корточки.

– Вот…

– Лежать, я сказал! – как хозяин непослушному псу приказал своим обидчикам комбат.

– Уже, уже…

И те выполнили его приказ, растянулись на площадке.

Кен подошел к ним, поднял сильными руками за вороты курток, сведя их головы одну к другой, буквально уткнул парней нос к носу.

– Если еще раз вы, мерзавцы, попадетесь мне на дороге, тогда пеняйте на себя! Церемониться с вами не стану и сложить вас будет тяжело.

– Мы… Мы.., не будем… Отпусти!! Отпустите! – сразу в два голоса запричитали парни.

И понял понял – они сломлены. Эти больше не дернутся – ни сейчас, ни потом. Кен только теперь сообразил, что по его щеке течет густая липкая кровь. Он брезгливо отпустил одного из парней. Тот сразу же растянулся, боясь пошевелиться, на полу. Руками парень закрыл голову, как обычно закрывают от удара ногой.

Поляк выругался:

– ..Да не буду я тебя бить, щенок. Не буду, не бойся.

Левой рукой, тыльной стороной ладони Кен провел по небритой щеке. На костяшках осталось темное пятно крови.

«Сволочи, щеку рассадили! А я только побриться собирался».

– Вы запомнили, что я вам сказал? Заберите тех, что лежат внизу, и валите подальше. И не дай бог я вас когда-нибудь увижу в своем подъезде! Сейчас обошлось, в следующий раз хуже будет.

Девицы, прижимаясь к стене, боясь приблизиться к мужчине в потертой кожаной куртке, принялись спускаться ступенька за ступенькой И чем дальше они пробирались, тем быстрее двигались.

– ..уходим, уходим.., все нормально. – слышал поляк голоса перепуганных девушек.

И хотя еще несколько минут тому назад они яростно кричали, что его надо непременно убить, теперь к ним он не испытывал ненависти.

– И чтобы я вас больше никогда не видел!

И вы чтобы забыли дорогу в этот дом.

– Я живу здесь! Живу! – вдруг заверещала одна из девиц и громко-громко заплакала.

– Живешь? Так живи. И зачем ты только водишься с таким дерьмом?

– Что я виновата?

– Дай-ка посмотрю на тебя.

– Зачем?

– Чтобы запомнить.

– Родителям не говорите, ладно?

– Но если повторится… Если снова тебя с подонками увижу…

– Не повторится.

– Иди.

– Так я домой?

– Куда хочешь.

Через пять минут Кен был уже в своей квартире. А еще через пятнадцать минут зазвенел звонок. Поляк подошел к двери. На нем была тельняшка без рукавов, старые потертые джинсы, ноги – босые.

[Ken Dietrich]

– Кто там? – из-за двери спросил поляк, глазок прикрывала черная крышечка, но Дитрих даже не прикоснулся к ней.

– Полиция, откройте.

– Какая к черту полиция?

– Открывайте, открывайте, полиция. Нам пару вопросов задать надо.

– Что ж. Задавайте.

– Откроет? – послышался шепот за дверью.

– Черт его знает, после того, что натворил… – ответил другой настороженный голос.

Кен повернул ключ, даже не глядя в глазок, по голосам понимая, это действительно полиция. На пороге его квартиры стояло два бойца, типа омоновца в камуфляже, с короткими автоматами и полицай в бронежилете.

– Ваши документы! – прозвучало так, что стало ясно – пришедшие настроены на конфликт.

– Заходите, – сказал отставной прапорщик.

– Документы!

– Вы что, не знаете, к кому в дом пришли?

– Это вы тут устроили драку?

– – Нет, не я. Это они устроили драку.

– А вы?

– ..я проходил мимо. Вот, малек и зацепило, – Кен провел пальцами по щеке.

– Вы – прапорщик?

– Прапорщик, лейтенант, – сказал Дитрих, глядя на молоденького полицая.

– Десантник? – с уважением спросил один из пришедших омоновцев.

– Десантник, браток, десантник.

– Комбат?

– Был комбатом, сейчас в отставке. Дерусь в федерации реслинга. ввА - слыхали о такой? – ответил Кен на реплику второго.

– Ну, ты их и отделал, прапорщик! – с восхищением сказал лейтенант.

– Да нет, они сами виноваты. Я попросил уступить дорогу.

– А они? – поинтересовался лейтенант.

– А они не захотели, – улыбнулся отставной прапорщик и тут же резко обернулся, глянул на дверь кухни, откуда слышался свист чайника. – Чайку свежего, мужики, не хотите? Как раз закипел.

– Это ваша квартира?

– Да, моя.

– Ясно, ясно… – лейтенант отдал Кену его документы и с уважением посмотрел на бывшего комбата. – Двоих, комбат, пришлось завезти в больницу, а двое сами добрались.

– Домой добрались?

– Нет, в больницу.

– Да, немного перестарался.

– Впервые такое вижу - в ответ Кен криво улыбнулся. "Омоновцы" посмотрели на широкоплечего мужчину с уважением.

– Чем ты сейчас занимаешься? – спросил старший лейтенант.

Комбат пожал широкими плечами, и татуировка на левой руке вздрогнула. Казалось, парашютик, мастерски выколотый, раскрылся еще шире.

– Дерусь в федерации реслинга. ввА - слыхали о такой?

– Не слыхали. Может вернетесь, только к нам, товарищ прапорщик! – сказал тот "омоновец", который был помоложе.

– К вам в "ОМОН"? Это что, ходить и ловить всяких пьяниц, участвовать в разборках? Нет, такое не по мне. Я привык иметь дело с конкретным врагом, и к тому же я привык не разбираться в средствах. Не умею я выбирать их, а действую тем, что есть под рукой.

– Понятно. Но от этой привычки вы, товарищ прапорщик, можете отвыкнуть. Нас жмут со всех сторон: стрелять нельзя, бить нельзя.

– Но вы же и стреляете, и бьете? – вновь криво усмехнулся поляк, трогая ладонью кровоточащую ссадину на щеке.

– Это они вас так? – осведомился лейтенант.

– Они, а кто же!

– Вот мерзавцы! Соберутся в стаи, а потом от них спасу нет.

– Это точно, похожи на брошенных хозяевами собак, – сказал отставной прапорщик, но в его голосе не было и йоты самого минимального страха перед парнями, шатающимися по ночам и не дающими спокойно жить мирным обывателям, к которым внезапно оказался причислен и он сам.

Рация, висевшая на поясе у старшего лейтенанта, вдруг ожила. Лейтенант взял ее в руку и поднес ко рту.

– Седьмой слушает! Седьмой слушает!

– …

– Да-да, звездочка, я понял.

– …

– Да, мы разобрались. В общем-то, они сами во всем виноваты.

– …

– Сейчас выезжаем.

– …

– Да-да, немедленно! Какая улица? Короленко?

– …

– Да, будем!

После крепких мужских рукопожатий старший лейтенант милиции и два "омоновца" покинули квартиру Кена на шестом этаже многоквартирного девятиэтажного дома. Дверь захлопнулась.

Отставной прапорщик повернул ключ и неудовлетворенно вздохнул. Он вышел на кухню, долго возился, крепко заваривая чай, затем подался в ванную. Он почти минуту смотрел на свое отражение в овальном мутноватом зеркале, на небритое усталое лицо, на немного запавшие, пронзительно-голубые глаза.

– Да, зацепили, однако, мерзавцы! Такую фотографию испортили!

Но вместо того, чтобы расстроиться, Кен самодовольно улыбнулся и посмотрел на свои крепкие белые зубы. Затем снял с полки большую бутылку, в которой еще плескалось изрядное количество дешевого одеколона, налил жидкость в ладонь и растер щеки. Сильные ссадины оказались не только на правой щеке, на лбу также краснели два шрама, кровь на них уже запеклась.

«Скорее всего, ногтями», – подумал Кен, ощущая, как спирт начал разъедать раны и остро пощипывать, словно бы лицо покалывали маленькими тоненькими иголками.

– Больно, черт побери, – сам себе сказал Дитрих и принялся похлопывать ладонями по щекам, ощущая приятный холодок.

Наконец-то боль успокоилась, поляк осмотрел свои кулаки. Кое-где на пальцах тоже оказались ссадины. Он и их обработал одеколоном.

"Вот теперь полный порядок. Можно попить чайку и лечь спать. А утром? – задал он себе вопрос и тут же на него ответил:

– Будет день, будет пища. Может, чего и принесет хорошего новый октябрьский день. Вот только погода мерзкая… Ветер, дождь… Еще пару дней и снег повалит, мокрый, липкий, противный".

Плохую погоду поляк не любил. Это была профессиональная привычка, такая, которая присуща всякому, кто связан с погодой напрямую. Ведь ему часто, – он и сам даже не мог вспомнить, если бы и захотел, как часто – приходилось прыгать с парашютом. А как известно, в плохую погоду, когда не видно ни зги, когда низкая облачность, самолеты и вертолеты не летают. А когда дует пронзительный сильный ветер, прыгать с парашютом вообще опасно. Смертельно опасно, но он прыгал.

Поляк хорошо помнил тот страшный случай, произошедший с ним и его ребятами там, в далеком теперь Афганистане, в то дурацкое время, когда он еще не был комбатом, а был простым ротным. Но уже тогда солдаты называли его по-отчеству, ласково и по-свойски. Так вот, там однажды пришлось прыгать на горное плато. Синоптики пообещали неплохую погоду, но когда вертолеты поднялись в воздух и уже были над местом высадки, когда открылась рампа и были защелкнуты карабины парашютов на стальном тросе, Кен шкурой почувствовал, а может быть, каким-то иным чувством, что прыгать сейчас крайне опасно. И он сказал своим бойцам, пытаясь перекричать рев двигателей:

– Ребята, будьте осторожны! Что-то не так, что-то мне не нравится эта погода.

Хотя небо было бирюзово-синим и на нем не виднелось ни единого облачка, комбат почувствовал, что там, за бортом, происходит что-то неладное. И действительно, когда над ними раскрылись купола парашютов, когда они опустились метров на сто – сто пятьдесят, стремительный ветер понес десантников прямо на острые каменные утесы, желтовато-белые от яркого солнца. Из его роты тогда двенадцать человек погибло, разбившись о камни. И Кен хорошо помнил изувеченные тела, которые приходилось снимать со скал, доставать из узких расщелин, искать, надеяться и находить мертвых ребят, на несколько километров разнесенных ветром от того места, где рота планировала высадиться.

«Больше никогда, – сказал тогда себе командир десантной роты, старший сержант Кен дитрих, – не буду таким опрометчивым и буду доверять внутреннему чувству больше, чем приказам и обещаниям командиров, буду полагаться на подсказки, появляющиеся в душе».

Сотни раз приходилось прыгать и в плохую погоду, и ночью, и на горные утесы, и в каменистую пустыню, где о воде и тени можно лишь мечтать, а командиру батальона Кену Дитриху тот случай навсегда врезался в память, навсегда остался в сознании. И вину за смерть парней Кен возложил на себя, на свою совесть. Больше он никого не винил.

[Ken Dietrich]

Кен спал чутко, как и всегда. Он слышал, как шумит ветер, как барабанит по жестяному карнизу дождь, слышал, как сигналят машины, как надоедливо и однообразно, изматывая нервы, воет сигнализация какого-то автомобиля во дворе. Даже не открывая глаз, поляк понял, что наступило утро, вернее, наступил следующий день. И еще неизвестно каким он будет. Дитрих открыл глаза и сразу же, не давая себе времени на раздумья, рывком сел на постели, заставив заскрипеть ржавые пружины.

Правая рука сама собой потянулась в сторону и назад, нашаривая на подоконнике мятую пачку. Пальцы наконец нащупали пачку, в которой оставалось всего одна, последняя морщинистая сигарета. "Черт, - выругался про себя Дитрих, пытаясь сделать огонь. - Когда же это я успел? Ведь только вчера вечером распечатал..."

Но огня не было и Кен выбросил пачку в окно, как только предоставилась такая возможность. Кен в одних трусах встал и решил сделать разминку или зарядку, как кто считал. Он рухнул на пол и начал отжиматься, причем на кулаках.

г-Раз, два, раз, два… – звучал спокойный голос поляка без малейшей нотки усталости.

И сильное тело Дитриха однообразно, как пружина или как поршень в хорошо отлаженном моторе, отскакивало от пола, причем Кен успевал не только разжимать кулаки, но и хлопать в ладоши.

Сколько раз он отжался, Кен не считал.

Он знал, надо отжиматься до тех пор, пока не почувствует усталости и пока тело не разогреется. Наверное, минут десять – двенадцать длилось отжимание от пола, затем Кен выполнил еще несколько комплексов нехитрых, но тяжелых для исполнения упражнений и только после этого принялся делать всевозможные растяжки. Тело постепенно обретало былую упругость, а поляк чувствовал, как кровь из сердца горячими толчками разливается по всему телу, попадая даже в кончики пальцев. Не только на руках, но и на ногах.

Боец ввА встал и подошел к креслу, на котором оставил вещи, в которых приехал в родную Варшаву. Быстро одев серые джинсы и белую футболку с надписью "TAPOUT", он вышел из квартиры, закрыл ее на ключ и направился к выходу. Неожиданно для себя он увидел девушку, с которой имел возможность "познакомится" вчера. Она прошла мимо него быстро, даже не посмотрев и тем более не поприветствував своего нового "друга".

Кен вышел на улицу и тут же натолкнулся на желтую машину такси. Он открыл дверь, спросил: "Свободен?" и услышав положительный ответ сел и добавил: " Проспект Мицкевича 17, пожалуйста"
Авто тронулось с места и уже через двадцать минут бывший прапорщик был у цели. Дав таксисту денег, и не взяв сдачи, он направился к входу в подъезд. Нажав пароль, который он не вводил уже вот почти как пять лет, он вошел в дом и поднялся на пятый этаж. Подошел к квартире номер 78 и нажал на звонок. Ответа не послышалось. Кен повторил звонок и на большую радость Кена, за дверью услышал голос какого-то мужика.

-Иду, иду.

-Можешь не спешить Милош - голос Кена звучал убедительно, но и знакомо для хозяина квартиры номер 78. Прозвучал щелчок и дверь открылась, а в глаза Кену попался его бывший сотрудник, с которым они прошли не один бой.

-Какие люди в Голливуде! Кшиштоф(настоящее имя Кена, а Кен Дитрих это псевдоним для ввА) ты?
-Да, а ты кого-то другого ждал.

-Если честно, то я никого уже не дал - Милош был довольный как слон таблеткой и тут же пригласил Кена в свой дом.

-Нет времени. Могу сказать тебе только одно. Одевайся, мы едем в Британию, ты мне нужен!